Анатолий Смелянский: «Если критика содержательна, но неприятна — это все равно польза»

Анатолий Смелянский: «Если критика содержательна, но неприятна — это все равно польза»

В третий день заключительного этапа Всероссийской олимпиады по литературе, 15 апреля, перед участниками выступил Анатолий Смелянский, театральный критик, историк театра, доктор искусствоведения и президент Школы-студии МХАТ. На лекции он коснулся темы отражения литературы в театре: ребята узнали о творческой судьбе Булгакова и его произведений.

После лекции мы побеседовали с Анатолием Смелянским о том, что он думает о студентах и их понимании литературы, чего стоит ждать от критики и о том, что необходимо для успешной работы над текстом.

Почему для иллюстрации темы лекции вы выбрали именно Булгакова?

Я бы мог взять любого автора, который мне очень близок и дорог: Чехова, Эрдмана, современных авторов. Но мне кажется, что именно Булгаков, с его судьбой и тем местом, которое он сейчас занимает в нашем искусстве, наиболее интересен большинству людей. Все-таки его судьба – сверх-судьба: он не просто писатель. У него совершенно особые условия появления в нашей русской литературе, ведь он сначала умер, а потом вернулся. Он стал сверх-писателем, на него оглядываются, потому что его творчество – некая матрица русского театрального писательского сознания, и это связывает нас с Толстым, с Достоевским, с Гоголем. Он – тот, кто явил сейчас образ русской классики, которая от нас в некоторой степени далека. Он познал это. Там тоже были вещи чудовищные, каторга Достоевского, например, ссылки Пушкина и так далее. Но страдание, которое стоит за каждым словом Булгакова, за каждой его вещью, мне кажется, делает его еще более внятным сегодня. Это же XX век, это рядом. Еще есть люди, которые живы и его знали, с которыми можно поздороваться. Это не Толстой и не Достоевский. Так что выбрал я Булгакова чисто интуитивно: вообще, хотел говорить о Чехове и Станиславском, и начал с них, а потом «спрыгнул» на Булгакова. Я мхатовец, так что это как о родственнике рассказывать. Можно, конечно, рассказать о Толстом, но чувствую я по-особому именно Булгакова. И еще, как я говорил во время лекции, я много лет бывал в его доме, беседовал с Еленой Сергеевной Булгаковой.

Вы работаете со студентами, поэтому можете оценить, меняется ли восприятие литературных произведений. Что именно можно отметить в том, как студенты чувствуют и читают сегодня?

Трудно сказать, потому что я читаю на первом курсе всем отделениям введение в театроведение, в историю художественного театра. Мне кажется, что их важно объединить, потому что нас всего 250 человек. Потом, в конце курса, по зачету видишь, что дошло, а что не дошло. Ребята приходят, мне кажется, в общегуманитарном смысле очень темные. И это довольно опасно, потому что кажется, что все читают и знают. Нет. Просто целые культурные пласты вне студентов находятся. Задача заключается хотя бы в том, чтобы привить им интерес. Дальше, когда они входят в профессию, все идет само собой. Все приходит, когда начинаешь сам играть. Понимаешь: это не просто Булгаков, Толстой, Вампилов. Это то, что надо изнутри понять, потому что актерское познание, в отличие от критического или литературоведческого, это познание «сердцем к сердцу». В таком случае вещи, которые постигают за двадцать лет, студенты вбирают в себя за год. С одной стороны, сейчас – время свободы, можно читать, что хочешь, есть доступ к любым источникам, но это не привело к тому, что появилось огромное количество людей, которые этим пользуются. Знаете, когда свободы нет – ощущаешь ее, а когда есть – она как воздух: им дышишь, но его не замечаешь.

Здесь, на олимпиаде, ребята тоже занимаются творчеством и сталкиваются с критикой, с оценкой своих работ. Как стоит это воспринимать?

Если критика содержательна, но неприятна – это все равно польза, потому что начинаешь видеть себя со стороны и что-то понимать. Мне кажется, что такие вещи, если они не сказаны тоном ненависти, тоном неприятия, действительно помогают. Но искусство является таким родом деятельности, где ты не имеешь корысти, поэтому указание на недостатки ударяет тотально по всему организму. Критику надо запоминать.

На церемонии награждения кого-то из участников ждет настоящий триумф. Какой момент в вашей жизни вы можете назвать очень важной победой, «прорывом»?

В плане личного успеха, достижения — когда я в пятьдесят четыре года впервые прочитал, импровизируя, лекцию на английском языке. Это, наверное, было ужасно и чудовищно, но чувство детского восторга я запомнил. Я выступал в Нью-Йорке, был огромный зал театра Маккартера на шестьсот человек. Я думал, что буду с переводчиком и будет человек двадцать, а оказался без переводчика с шестьюстами зрителями в зале. Через день The New York Times опубликовала содержание речи, и я был потрясен. Это было осознание второго рождения.

Что вы можете пожелать участникам заключительного этапа по литературе этого года?

Понимания того, что в деле плетения словес надо пробовать себя, потому что писательский талант заключается только в одном: умении словесно полностью выразить себя. Это надо всегда пробовать. Отличие талантливого писателя в том, как он слышит слово. Например, я видел рукопись «Театрального романа» Булгакова. Он его написал почти без помарок. Двести пятьдесят страниц писал так, как будто ему кто-то диктует. Так ясно. Это потрясающе.