Поэт Герман Лукомников: «В стихотворении главное – особая сверхконцентрация»

Поэт Герман Лукомников: «В стихотворении главное – особая сверхконцентрация»

29 марта, во второй день олимпиады, к участникам приехал поэт Герман Лукомников. Он прочитал им свои стихи, рассказал о том, как они создаются, ответил на вопросы из зала и просто очаровал всех. Мы тоже побеседовали с ним о стихах, о труде составления антологии и о счастье поэта.

Раз уж вы не любите давать интервью, я спрошу — почему?

Просто я не умею разговаривать. Я поэтому и стал писать, что не могу выразить свои мысли и чувства обычной речью. Мне всегда кажется, что все, что я говорю, – это все не то. Не то и не так. Потому и не люблю. Хотя я могу быть очень болтлив, но только с очень близкими людьми. С ними могу говорить без остановки. Чтобы ответить даже на простейший вопрос, мне иногда нужно бывает говорить сутки. Вот в стихах у меня, наоборот, сверхлаконичность. Мне нужно несколько суток что-то бормотать, чтобы найти и выбрать несколько слов. В обычном режиме я разговаривать не умею и не люблю.

А про поэзию и любимых поэтов? Кого особенно любите?

Из современных поэтов очень люблю Ивана Ахметьева. Есть прекрасные поэты: Виктор Коваль, Света Литвак, Владлен Гаврильчик, Валерий Силиванов, Борис Гринберг, Сергей Панов из Луганска, Айвенго из Тольятти, Антон Сурнин, Борис Кочейшвили, Мирослав Немиров, Павел Митюшёв, Вова Горохов... Очень трудно остановиться. У меня несколько десятков любимых поэтов только из числа ныне живущих. При этом я страшно привередлив, мне почти ничего не нравится. Пока я искал этих поэтов, я прочитал и послушал стихи даже не сотен, а тысяч авторов. Я ведь антологист: помимо двух антологий палиндрома, я участвовал в составлении антологии «Русские стихи 1950–2000 годов» вместе с упомянутым Иваном Ахметьевым, Владимиром Орловым и Андреем Урицким. Тем, кто серьёзно интересуется поэзией, рекомендую почитать эту антологию. Она вышла в 2010 году в виде двух здоровенных томов в издательстве «Летний сад». Там представлены 576 поэтов второй половины двадцатого века. Мы с коллегами не останавливаемся и по сей день продолжаем собирать материалы в надежде выпустить когда-нибудь усовершенствованное второе издание. Эта антология – фактически наше основное занятие последних семи с половиной лет.

Стихи для антологии отбирают всегда строго, но вы сказали про свою привередливость. Как выбираете стихи для себя?

Не могу четко объяснить, почему мне нравятся именно эти стихи или именно эти авторы, даже самому себе. Просто есть какое-то яркое живое чувство. Ощущение чуда после прочтения стихотворения. В работе над антологией важно было пересечение голосов составителей и то, что все составители – очень опытные читатели стихов.

В этом смысле чтение поэзии – большой труд. Над произведениями чьих авторов, по-вашему, приходится трудиться особенно?

Я рекомендую читать обэриутов – Хармса, Введенского, Олейникова. Из того, что ближе к нам по времени — поэтов «лианозовской школы»: Евгения Кропивницкого, Всеволода Некрасова, Игоря Холина, Яна Сатуновского. Это, на мой взгляд, очень важная линия русской поэзии, которая действительно развивает в читателе чуткость к языку и миру. Она дает возможность читателю быть сотворцом, соавтором. В этих стихах много воздуха, и читатель на пунктирных конструкциях, которые предлагают поэты, может строить свои собственные миры. Вот ещё чьи стихи советую читать: Олег Григорьев, Леонид Виноградов, Михаил Панов (который был гораздо более известен как лингвист и филолог), Дмитрий Авалиани.

В любом случае, как только стихотворение попадает к читателю, оно как бы «отрывается» от автора...

Да, стихи как дети, которые ушли и живут своей жизнью. Особенно остро я чувствую это в связи с тем, что мне повезло, и у моих стихов много прекрасных иллюстраторов: Ася Флитман, Эврика Джанглл, Дмитрий Широков, художники «Особых мастерских». Иногда они открывают для меня новые неожиданные грани в том, что я написал. И бывает, что художники или просто люди, которые цитируют, вытаскивают из полного забвения стихотворение, которое я когда-то написал, забыл, не придал ему значения.

В интернете можно найти немало иллюстраций к вашим стихам. Много картинок есть со строчками «Смертельный номер: Пожил и помер».

Надо же, я и не знал. Я отчетливо помню только Асину иллюстрацию из нашей с ней книжки «Мы буковки». Этот стишок я сочинил в начале девяностых. Но вы меня порадовали. А расходится, наверно, уже без авторства?

В том и дело.

Ну и прекрасно! Меня это страшно радует. Если стихотворение теряет авторство, значит, оно ушло в фольклор, а что может быть для поэта драгоценнее? Это и есть настоящее признание, оно значительнее любых премий. Поэт может только мечтать о том, чтобы его стихи вошли в поговорку.

Может, так легко расходится благодаря лаконичности ваших стихов, из-за таких коротких и метких формул?

У меня действительно большая часть стихов – от одной до пяти строк. Я думаю, что в стихотворении главное – особая сверхконцентрация. Это может быть сверхконцентрированный образ, мысль, эмоция... В поэзии меня интересует атомная энергия слова. Когда в словах оказывается на несколько порядков больше смысла, чем можно было бы заподозрить.

Тогда и одно слово может быть стихотворением?

Думаю, да. У меня была целая книжка, которая называлась «Слова», она вся состояла из таких однословных стихотворений. Их там было около полусотни.

Например?

Дошло.